1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer

Инвалиды в России: долгий путь к равным возможностям

paraolimpРоссия пока еще на старте долгого пути к равным возможностям всех граждан. Но даже в провинции заметно желание чиновников, бизнесменов и общественников помочь инвалидам – попытки создания удобных для них переходов, пандусов, подбора вариантов их трудоустройства и реабилитации. Получается по-разному, обычно в соответствии с имеющимися на местах финансами и представлениями о том, какой должна быть доступная среда. Нередко это приводит к появлению пресловутых ведущих в никуда пандусов, никогда не работающих подъемников или к предложению рабочих мест с зарплатами, на которые невозможно жить даже здоровому человеку. Однако собкоры в регионах отмечают, что есть и положительные примеры, а отношение к инвалидам и их проблемам все же меняется в лучшую сторону.

ОБРАЗ «МАЛЕНЬКОГО ЧЕЛОВЕКА»

Еще несколько лет назад слово «инвалид» оставалось синонимом «калеки», сегодня ассоциативный ряд более сложный

В информационном поле люди с ограниченными возможностями, как правило, представлены маргиналами с кругом интересов не шире пандуса и памперсов. Что во многом близко к правде, учитывая, что ежедневная борьба за льготы и лекарства способна скрючить покруче любого недуга. Вместо того чтобы искать работу, учиться и вообще вести образ жизни, достойный гражданина (а то и ветерана) великой страны, люди заняты выживанием: поиском денег, сбором справок и судебными тяжбами.

Согласно исследованию, специально проведенному для «НГ-политики» общественно-аналитической компанией «Медиалогия», тема людей с ограниченными возможностями стабильно упоминается федеральными СМИ в количестве 3,5–4 тыс. сюжетов в год. Основная масса статей представляет из себя общий абрис коррупционных скандалов и реформ этой социальной сферы. «Инвалидов обманули» и «инвалиды – тоже люди» – вот, пожалуй, два заголовка, иллюстрирующих тематический диапазон подавляющего большинства статей.

Будучи (согласно многим документам) социально незащищенной категорией граждан, инвалиды чаще других становятся объектом паразитизма со стороны журналистов и кинематографистов. Для многих авторов подобные герои удобны как статичный объект для наблюдения. Практически ни один фестиваль отечественных документалок не обходится без душераздирающей драмы об аутистах или ветеранах, прозябающих в нищете. Уже к середине нулевых сложились устойчивые фреймы как подачи, так и восприятия таких сюжетов. Рассказанные пронзительным монохромным стилем истории стали прямым синонимом слову «чернуха». В пику выхолощенной парадности (ныне возвращающейся) постперестроечные хроникеры кинулись в другую крайность: на показ были выставлены ряды удрученных, «доживающих» персонажей без перспектив и каких бы то ни было стремлений.

Таким, например, был герой документальной ленты Сергея Дворцевого «В Темноте» – слепой пенсионер, раздающий прохожим собственноручно сплетенные авоськи. Фильм, получившийся одним из самых сильных произведений жанра, даже спустя 12 лет порождает дискуссии на форумах. При этом для большинства зрителей этот образ человека с инвалидностью оказался понятным и узнаваемым. Он, что называется, «соответствует».

Метода селективной пропаганды привела к тому, что в СССР инвалидов старались «замять». Они были и в литературе, и в живописи, но символизировали скорее «отработанный материал» военных и революционных событий. Страна советская не принимала участие ни в одной из паралимпиад, вплоть до игр 1988 года в Сеуле, где завоевала последнее место, взяв всего две бронзы. Разве что образ летчика Мересьева кое-как дожил до наших дней, и то не без помощи нетленного «Отрежем, отрежем Мересьеву ногу!». Но сколько их было, таких «Мересьевых»?

Сталинская политика в отношении инвалидов была жесткой. Низшая категория включала в себя лиц, частично потерявших трудоспособность, но вполне способных выполнять при облегченных условиях труда малоквалифицированную работу. Вторая категория – те, кто признавался нетрудоспособным, но не нуждался в постоянном уходе. И третья – «овощи».

Профессиональная реабилитация вернувшихся с фронта калек чаще всего носила формальный характер – многие были вынуждены браться за ту работу, которую предложат. Согласно заявлению народного комиссара социального обеспечения товарища Сухова (май 1945 года), «все полученные на войне увечья, в отличие от приобретенных на производстве, являются не чем иным, как локально ограниченными дисфункциями, которые легко компенсируются и не имеют особых негативных последствий для организма». Подвергавшиеся постоянным диспансеризациям на предмет «выздоровления», чувствуя себя лишними в системе, многие ветераны впадали в депрессию. А между тем в период войны было демобилизовано более 2,5 млн человек с разными видами увечий, многие из которых шли на фронт добровольцами...

Невнимательность, отсутствие регулирования и какой-либо внятной статистики по людям с ограниченными возможностями привели к тому, что для федерального законодательства эта социокультурная группа до последнего времени оставалась относительно абстрактной. Лишь в 2010 году (после двух чеченских кампаний) при Министерстве труда и социальной защиты был создан департамент по делам инвалидов. И только в начале следующего (2017!) года начнет работу единый федеральный реестр инвалидов.

По сути, только тогда появится база, объединяющая в себе полноценную информацию о человеке, нуждающемся в соцзащите. До сих пор же в каждом из ведомств, занятых в этой сфере, велась своя учетность и статистика. Министерство труда и Министерство здравоохранения использовали собственные, отличные перечни документов и статистику. Это не только заморачивало людей, вынужденных собирать справки по разным инстанциям, но и усложняло работу таких программ, как «Доступная среда». Ведь если неизвестно точно количество инвалидов – сколько нужно выделять государственных рублей на пандусы?!

Одним из наследий советской системы здравоохранения и социальной защиты было и то, что до сих пор категорию «инвалидности» дают на основе определения функциональности гражданина. В интервью газете «Известия» президент Лиги защитников пациентов Александр Саверский высказал мысль, что «ни в коем случае нельзя было привязывать инвалидность к бесплатным лекарствам. Больным нужны лекарства, а не статус инвалида».

В результате от 2 до 3 млн человек вынуждены выбивать и продлевать свою «неполноценность», не нуждаясь в социальной опеке и будучи вполне способными самостоятельно одеться, выйти на улицу и доехать до работы. Но система пока недостаточно проработана. К примеру, если гепатит С особых льгот не предполагает, то осложнения, вызванные его запущенностью, дают право на получение «категории» и лекарства...

Как бы то ни было, в последние годы намечаются все более позитивные сдвиги не только в сфере социальной политики, но и в «ребрендинге» проблемы. И если несколько лет назад слово «инвалид» оставалось для обывателя синонимом «калеки», то сегодня ассоциативный ряд оказывается более сложным.

Сейчас люди с ограниченными возможностями представлены в медийной среде уже не в только образах заскорузлых пенсионеров, но и в качестве молодых целеустремленных людей. В 2015 году вышел удивительнейший по своему размаху отечественный документальный проект «Дух в движении». Рассказав миру историю восьми спортсменов, переборовших свою судьбу, фильм поставил их практически в один ряд с монументальными спортсменами Ленни Рифеншаль. Прокат от Амстердама до Уганды вывел интерес к проблемам людей с ограниченными возможностями на новый уровень. А заодно рассказал всему миру и о россиянах, занявших первое место в общекомандном зачете с колоссальным отрывом в 55 пьедесталов.

Этакий «ребрендинг» инвалидности не может похвастаться кристальной честностью, однако он значит куда больше, чем может показаться. Степень вовлеченности людей в проблемы сограждан, оказавшихся в трудном положении, за последние годы возросла разительно. Об этом свидетельствуют десятки волонтерских организаций, фестивалей и благотворительных мероприятий, проводимых чуть ли не еженедельно то в одном, то в другом уголке страны.

Работой с аутистами не брезгают студенты и менеджеры «Газпрома». Пресловутая либеральная радиостанция «Эхо Москвы» еженедельно тратит несколько часов драгоценного эфира на беседы с активистами-волонтерами. Государство выделяет финансовую поддержку для проведения спартакиад и других соревнований между жителями специализированных интернатов...

Когда режиссер и киновед Любовь Аркус завершала монтаж фильма «Антон тут рядом», никто и представить не мог, что лента даст толчок целому волонтерскому движению, ставшему основой для собственного фестиваля и благотворительного фонда, на попечении которого сейчас находятся 94 человека.

Даже несмотря на посткрымский кризис, 34% граждан еще готовы делиться своими средствами с нуждающимися (по опросам НАФИ 2015 года). И если на данный момент большая часть из 12 млн россиян-инвалидов остается в категории этих самых нуждающихся, у них появляется все больше и больше шансов для социализации.

Антон Малашенко
(Независимая газета, 24.05.2016)

 

КАК ЖИВУТ ТЕ, К КОМУ ОБЩЕСТВО ОТНОСИТСЯ КАК К ЛЮДЯМ ВТОРОГО СОРТА

В начале июня у вице-премьера по социальным вопросам Ольги Голодец состоится совещание, посвященное в том числе и проблемам психоневрологических интернатов (ПНИ). Которых на сегодняшний день в России, согласно данным Голодец, – 1354. ПНИ – стационарное учреждение для социального обслуживания лиц, страдающих психическими расстройствами, утративших частично или полностью способность к самообслуживанию и нуждающихся по состоянию психического, а нередко и физического здоровья в постоянном уходе и наблюдении. По сводным данным Департамента социальной защиты Москвы и Министерства труда и соцзащиты России, в 2013 году (более свежих данных найти не удалось) в российских ПНИ находятся более 146 тыс. человек. Каждый пятый попадает сюда из семьи, каждый третий – из детских домов-интернатов (ДДИ), а более 40% направляются в ПНИ из психиатрических лечебниц. Попавшие в психоневрологический интернат крайне редко из него выходят. В ближайшем будущем в России намерены построить еще 100 стандартных психоневрологических интернатов, по некоторым данным, перспектива оказаться в ПНИ грозит каждому 800-му гражданину в нашей стране.

...Информация из этого ПНИ поступает так закодированно, что впору вспомнить блистательный фильм про советского разведчика – «Семнадцать мгновений весны». Помните, профессор Плейшнер, прежде чем появиться на явочной квартире, должен был посмотреть на ее окна. И если там стоял горшок с геранью, значит, явка провалена и заходить туда ни в коем случае нельзя. Ошибка стоила Плейшнеру жизни.

В случае с 30-м ПНИ Москвы речь тоже идет о жизни. Точнее, о сотнях жизней, ведь в этом интернате на окраине Москвы проживает более 1000 человек, это одно из крупнейших социальных учреждений не только в Москве, но и во всей России. И насколько этот интернат огромный, настолько и закрытый: до недавнего времени даже родственникам отводилось на визит к проживающим здесь всего несколько часов в неделю. Что касается всех остальных, то шансов пройти на территорию интерната почти нет – все упирается в разрешение администрации, а директор ПНИ № 30 Алексей Мишин, облеченный к тому же и статусом депутата Мосгордумы, посторонних не любит. И потому то, что удается узнать о происходящем внутри учреждения, действительно напоминает шифровки.

Из-за опасений за жизнь наших информаторов в самом прямом смысле – «я каждые три дня буду выставлять специальный знак, если его не будет, значит, что-то со мной случилось: отправили в психушку, вкололи сильнодействующий препарат или еще что, и тогда спасайте всеми силами», – не могу объяснить, каким образом удается узнавать о жизни интернатовцев. Но становится не по себе, когда осознаешь, какова степень риска у людей, которые и без того ущемлены во всех своих правах на достойную жизнь. И в первую очередь на свободу.

«Мне сейчас 35 лет, вы же не можете такое представить, да и я сам не могу в это поверить, что буду находиться здесь до 80 лет?!» – мы сидим в директорском кабинете Мишина и слушаем исповедь молодого парня, который находится в этом учреждении с осени прошлого года.

Собственно, то, что он сейчас рассказывает, нам двоим – членам группы общественного мониторинга при Общественной палате РФ, уже известно. С Гордеем М., имевшим, как он сам признает, в недалеком прошлом проблемы с законом, мы уже общались в конце апреля, во время очередной проверки-мониторинга этого московского психоневрологического интерната. Тогда в присутствии нескольких человек, среди которых были и общественники, и представитель столичного Департамента труда и социальной защиты населения (ДСЗН), парень рассказывал о своей жизни здесь, в интернате. Он, лишенный дееспособности, как сам утверждает, обманным путем, жаловался на столь сильный курс лечения, после которого уже ничего не хочется, трудно даже к обеду встать. А еще – и тогда, и сейчас, – на всякий случай то и дело повторяя, что не имеет никаких претензий к интернату, просил, чтобы ему разрешили выходить на улицу, нет, не в город, а хотя бы на территорию интерната. Потому что выходить с этажа ему можно (распоряжение заведующей отделением) только в сопровождении двух мужчин, которых в смене санитаров практически не бывает, а значит, он почти все время с момента поступления сюда заперт в этих стенах на четвертом этаже мужского психоневрологического отделения, и «только и остается, как часами смотреть в окно без надежды отсюда выйти».

Глядя на него, худого, с впалыми щеками, слегка нервничающего – ведь вокруг стола около 10 человек из персонала ПНИ, включая директора, – трудно понять, почему возможность подышать воздухом Гордею должны обеспечивать целых два санитара. Пока мы, два общественника, пытаемся вставить реплику, что право на ежедневные прогулки имеют даже осужденные за преступление, в разговор вмешивается главврач ПНИ Виктор Иванов.

«Ну что ты такое говоришь, – укоризненно качает он голову, глядя на юношу, – ты же только вчера гулял, когда к тебе приезжали».

«Да, – соглашается Гордей. – Когда приезжает моя девушка, она пишет расписку, что сама отвечает за свою сохранность, и тогда меня с ней отпускают. Но она живет в Московской области и часто приезжать сюда не может, и что мне делать здесь целыми днями, да еще при таком жестком курсе лечения?! А я же еще молодой, я хочу заниматься спортом, устроиться на работу, заниматься чем-то полезным, я и так полы здесь бесплатно мою, потому что хочется на стенку лезть от безделья. Я хочу выйти отсюда, наконец!»

И вот тут-то и прозвучала его фраза про то, что неужели кто-то верит в то, что он пробудет в ПНИ до 80 лет?!

До 80 Гордею при его 35 еще очень далеко, но в этом ПНИ, как, впрочем, и в некоторых других, нам довелось встречать людей, которые провели в условиях абсолютной интернатной закрытости и 10, и 20, и даже больше лет.

И вот теперь ты, дорогой читатель, представь на мгновение: готов ли кто-то по доброй воле провести всю свою жизнь без остатка в комнате, где, кроме тебя, проживают, а точнее спят еще от 8 до 10 человек. Где только кровати, да еще пустой стол со стульями и бесполезными тумбочками, потому что в них, как правило, нет твоих личных вещей. Ведь если тебе что-то надо, то это, может быть, выдадут – на время, из кладовки, но не твое, именное, а просто общественное. А еще у тебя нет личного времени, и весь твой день – по расписанию, как в армейской казарме: подъем – в 7 утра, отбой – в 9 вечера. Те, кто может, работают внутри интерната, в мастерских, с 10 до 12, а потом еще с 14 до 16: большинство трудоспособных упаковывают бахилы в компактные пластиковые шарики или же изготавливают искусственные цветы, кто-то работает в столярной мастерской, кто-то помогает на кухне.

Правда, есть и отличия от солдатских будней. Но они не в пользу здесь проживающих, скорее наоборот. Например, в армии уже практически не пользуются металлической посудой – есть и пить из нее неудобно, можно обжечься, а здесь, в интернате, для не вполне здоровых людей только она и есть. Санитаркам удобно раскладывать еду в посуду, напоминающую собачьи миски, она небьющаяся и не занимает много места. Кружки тоже металлические, а если ты захотел попить просто воды во внеурочное время, то вряд ли это удастся, заходить в столовую без спроса не рекомендуется, да и кулера с чистой водой там все равно нет. В день проверки на тумбочках в каждой комнате стояли маленькие бутылочки с водой, по удивительному совпадению, ни одна не откупоренная. Качество еды оставляет желать настолько лучшего, что практически все, с кем удалось побеседовать во время двух общественных проверок с начала этого года, жаловались на ее однообразие, «одна рыба да картошка», постепенно уменьшающиеся порции, неприглядные на вид и вкус. Вот и в день апрельского мониторинга на ужин были все те же картофельное пюре, рыбная котлета и крайне непривлекательный внешне сырный салат.

Но, пожалуй, самое главное отличие от армии, да и от тюрьмы тоже – то, что перспектив выйти отсюда на волю у большинства проживающих в этом интернате почти нет. Возможен, разумеется, гостевой отпуск, но у большинства живущих здесь родственников либо нет, либо они не наведываются. А те счастливчики, которых родные на время все же забирают, должны по возвращении пройти через изолятор: от пяти и больше дней провести в очень маленькой комнатке, из которой подчас не выйти даже в туалет. В распоряжении редакции есть свидетельства проживающих о том, что в изолятор просто-напросто ставится ведро для естественных нужд, а умыться или руки помыть – это уже, наверное, по мнению сотрудников интерната, и вовсе лишнее.

Наличие изоляторов на каждом этаже в ПНИ признавали и проживающие, и сам персонал интерната. И если последние искренне недоумевали: «А как же без них, куда нам девать человека, когда он прибыл или из отпуска или из больницы, конечно же, мы должны его изолировать на время от остальных!», то проживающие рассказывали еще и о том, что туда помещают не только в карантинных целях, но и в качестве наказания (и в первом, и во втором случае записи таких свидетельств имеются).

В начале года в одном из таких изоляторов на женском этаже повесилась одна из проживающих, проведшая там в одиночестве более 14 дней, включая новогодние праздники. Кажется, директору за это, по совокупности с другими нарушениями, ДСЗН вынес выговор. Большего членам комиссии выяснить не удалось, дело о суициде расследовала прокуратура, которая вовсе не обязана давать какие-то разъяснения каким-то общественникам.

А недавно в этом ПНИ умер еще один из проживающих. И снова версии случившегося у проживающих и персонала разные. Свидетели видели и слышали, как этому пожилому дядечке санитарка на кухне отрезала кусок колбасы из припасов, привезенных его родственниками (продуктами, либо купленными по заказу на свои средства от пенсии, либо привезенными посетителями, интернатовцы могут пользоваться только в определенное время, только в столовой и порционно). А другая стала кричать: ты зачем ему так много отрезала? Мужчина испугался, что еду у него отнимут, выбежал из столовой в коридор и стал быстро-быстро в себя эту колбасу запихивать. И подавился. А никто из персонала не смог оказать ему первую помощь. Но, по заверению главврача Иванова, дело вовсе не в колбасе, а в диагнозе, который и привел к смерти и был озвучен безутешным родственникам. И все это снова за закрытыми психоневрологическими дверями: ведь медицинские диагнозы – не удел общественных проверок.

Мнение врача в психоневрологическом интернате практически всегда сильнее закона. Человек в медицинском халате что-то вроде бога для попавшего в ПНИ. Он назначает курс лечения, ведь почти все проживающие в интернате в нем нуждаются, другое дело, что за непослушание могут назначить более сильный, что вроде того, на который жаловался Гордей. А значит, это уже не профилактика заболевания, а наказание. Врач также определяет, можно ли выходить проживающему не то что в город, но даже за пределы этажа. Во время обхода интерната один из проверяющих случайно приподнял одеяла у женщины, полусидевшей в кровати. Оказалось, что ее буквально привязали к кровати. Присутствующий медперсонал стал поспешно объяснять, что она – неходячая и что привязали ее якобы для удобства, чтобы могла сидеть. Однако когда по требованию представителя комиссии бедолагу отвязали, она тут же воспользовалась возможностью и самостоятельно отправилась в туалет.

Но самое страшное – лечащий врач может посчитать, что его подопечный не вполне адекватен, а это прямой путь к лишению дееспособности. В 30-м ПНИ более 70% людей в силу разных причин лишены дееспособности. Комиссией зафиксирован случай, когда в один день на заседании выездного прямо в интернат суда были лишены дееспособности сразу 24 человека. Однако затребованных по этим фактам документов комиссия вряд ли получит: интернат ограничился отписками, в которых вымараны имена, даты, диагнозы и проч.

Есть и те, кто-то уже поступил сюда недееспособным из коррекционного (ДДИ) или даже обычного детского дома. Ведь у всех детдомовцев есть проблемы с развитием не только потому, что они, как здесь говорят, «психические», но и во многом из-за того, что ими никто на протяжении 18 лет не занимался. Синдром умственной отсталости – практически у всех поступивших из детского во взрослый интернат, а это автоматическая инвалидность, сопровождающаяся на выходе из ДДИ лишением дееспособности. Так ведь легче сдать ответственность за 18-летнего человека, которому не объяснили его прав ни на жилье, ни на образование, ни на свободную жизнь в конце концов. Впрочем, о лишении дееспособности иногда ходатайствуют и родственники сданного в интернат человека. Потому что, отдав на попечение государства – для начала в психиатрическую больницу, а потом по накатанной в ПНИ – сына, дочь или просто родственника, они вправе остаться его опекуном. И тогда имеют право распоряжаться средствами на его пенсионном счете.

У опекуна, а по большей части в этой роли выступает все же интернат в лице его директора, большие права в части управления жизнью определенного в психоневрологический интернат человека. Именно опекун определяет, разрешить ли свидания его подопечному с родственниками или просто посетителями. Так, на наши просьбы пообщаться с одной из проживающих, состояние которой, по мнению общественников, вызывало опасения из-за многих обстоятельств, представители администрации ответили категорическим отказом. «Она сейчас находится в депрессии, – объяснял нам главврач Виктор Валерьевич (Иванов) – и даже мы сами стараемся ее особенно не тревожить».

– Но может быть, она все же согласится с нами встретиться? Мы вот гостинцы ей привезли, давайте ее спросим?

– Не стоит, не согласится...

Главврач от имени директора, куда-то отлучившегося, не разрешил расспросить о самочувствии О. даже ее соседок по комнате. Некоторые из них дееспособные, и, казалось, уж сами должны решать, с кем им хочется встретиться. Но нет – категорический отказ: такие вопросы с разрешения директора. И нам снова показалась уместной аналогия с тюремными распорядками: ведь даже там положены свидания с родными и просто знакомыми, а тревога за состояние О. еще более усилилась, уж не изолировали ли ее от всех, тем более от людей со стороны?

Здесь нужно пояснить, что абсолютно все этажи в интернате, в котором проживает, как уже говорилось, ни много ни мало, а более 1000 человек, закрываются на ключ. И чтобы войти туда, нужно звонить в специальный звонок у входа, через некоторое время вам откроют дверь, но могут и не впустить. На это должно быть специальное разрешение.

Вот и нас, пришедших проведать тех ребят, с которыми мы общались во время апрельского мониторинга в интернате, долгое время не пускали даже на территорию ПНИ. Более часа простояв у проходной – директор ПНИ Алексей Мишин сначала сообщил, что он на совещании, «перезвоните через полчаса», а потом просто перестал отвечать на смс и звонки, а без его разрешения дежурная медсестра на этаже коротко и ясно ответила охраннику: «Не пускать!» – мы были вынуждены обратиться за поддержкой в городской Департамент соцзащиты. Его представитель Павел Келлер дважды созванивался по нашей просьбе с Мишиным. Во что в итоге вылился наш визит на территорию интерната, расскажу чуть ниже.

Осторожно, двери закрываются

Но мало того что каждый из этажей в каждом корпусе ПНИ на замке, но еще и внутри отделение, где находится от 60 до 100 человек в зависимости диагноза и пола, делится запирающимися дверьми надвое. Как объясняют сами сотрудники (запись имеется), делается это в целях пожарной безопасности, но нам в этот момент почему-то становятся более очевидными причины, почему в тех пожарах, которые в одно время происходили повсеместно в российских ПНИ и домах престарелых, такое количество жертв.

Одна часть такого этажного разделения предназначена для людей с более или менее сохранной психикой, в другом отсеке – уже более проблемные интернатовцы. Их для вящей предосторожности еще иногда и закрывают в самой палате. И хотя санитарки на этаже, где проживают такие женщины, и отрицали подобное, но их невольно выдали сами обитательницы таких палат. Когда на вопрос, а могут ли они самостоятельно выйти из своей комнаты, сразу несколько ответили: «Да! Мы стучимся».

Нет, конечно, как и в любой системе в нынешних российских условиях, есть и в ПНИ своя элита, которая не идет на конфликт с администрацией, а наоборот, вступает с ней во взаимоотношения: сообщает о поведении особо строптивых, следит за так называемым порядком в отделении. Во время первой проверки один из таких добровольных помощников администрации доверительно рассказывал, как они помогают санитарам утихомиривать буйных, как раз на «той стороне этажа».

– Бьете, что ли? – решила уточнить я.

– Да нет, если надо, то связываем, в общем, приводим в чувство, – ответил парень, видимо, ради комиссии специально принарядившийся в парадный костюм. Такие ребята живут в более комфортных условиях, чем остальные, и к ним любят приводить всякого рода проверяющих, чтобы те могли убедиться в соблюдении прав и свобод проживающих. И действительно, в этих комнатах проживают по четыре, а то и по два человека, у них есть свои шкафчики с вещами, телевизор и иная бытовая техника, они могут свободно выходить в город и совершать там покупки. Некоторые из них были даже за свой счет на отдыхе за границей. Но таких, имеющих право на свободу, по крайней мере в 30-м ПНИ, раз-два и обчелся.

Все остальные – люди подневольные, про которых, если они попали под административный прицел, узнать что-либо абсолютно невозможно. К ним не пускают – их не выпускают. Куда и как пожаловаться, многие просто не догадываются. Особых строптивцев, как уже говорилось, могут и в карцере, ой, извините, в изоляторе закрыть.

Вообще «закрытие» – это очень страшно. Это все равно что взять и ластиком стереть с листа собственноручно нарисованную фигурку. Автору этих строк известен случай, когда в другом, не в Москве, интернате молодой парень был закрыт в «одиночке», то есть буквально в карцере, почти на полгода. Его держали там, убеждая, чтобы он согласился на ряд противоправных вещей, в том числе отказался от квартиры, в которой был прописан. Парень оказался удивительно живучим, он смог выдержать в таких невыносимых условиях – еду ставили на пол рядом с ведром с испражнениями, он не мог ни помыться по-человечески, ни подышать свежим воздухом, он ни с кем, кроме санитаров, не мог даже словом перемолвиться. Благодаря вмешательству волонтеров эти вопиющие факты вскрылись, но виновники – вся верхушка администрации, включая директора, главврача и юриста, – к ответственности привлечены не были, они впоследствии просто-напросто ушли из ПНИ по собственному желанию. И в настоящее время благополучно работают в других, не менее ответственных местах.

Депутат и его свита

Возможно, поэтому Мишин волонтеров, а также общественных контролеров, да вообще всех, кто пытается что-то выяснить в подведомственном ему учреждении, не жалует. С ними директор ПНИ Алексей Мишин поступает по-мужски жестко. К отчету по апрельскому мониторингу присоединена дополнительная информация по инциденту, имевшему место 12 мая, когда, как сказано выше, два члена общественной группы пытались проведать тех проживающих, с кем беседовали о соблюдении их прав ранее, в апреле.

Появившись на рабочем месте с сильным запахом алкоголя, и это в 11 утра, Алексей Мишин вел себя крайне неадекватно: тыкал в одного из нас пальцами, хватал за руки, разговаривал на очень повышенных тонах, что и стало поводом для второго обращения к представителю ДСЗН Москвы Келлеру. После чего разрешил пройти на территорию ПНИ со словами (зафиксировано показаниями свидетелей) «Мать вашу!».

Ну а апофеозом поведения г-на Мишина в этот день стало форменное хулиганство: в какой-то момент он подскочил в коридоре перед собственным кабинетом и, что-то восклицая, изо всех сил ударил меня обеими руками по ушам. Удар был настолько неожиданным, что на мгновение я почти оглохла. Позже выяснилось, что в результате рукоприкладства была даже сломана сережка, детали от которой мне помогали искать и сотрудники интерната. Но свидетели со стороны интерната, которые с самого начала при этом присутствовали, – заместитель директора ПНИ по безопасности Евгений Зайцев, главврач Виктор Иванов, юрист ПНИ Анастасия Шерстобитова и еще одна представительница интерната, которая позже даже записывала всю нашу совместную беседу на видеокамеру, – все они сделали вид, что ничего не было, что директор «просто вас приобнял», как потом, ухмыляясь, комментировала произошедшее Шерстобитова.

Это я поясняю, предвидя реплики, что «надо было сразу вызывать полицию». Да, наверное, надо было. Но начальник Чертановского УВД, например, является членом попечительского совета 30-го ПНИ, что, как вы думаете, соответствует ли целям и задачам этого общественного органа? Да и произошло все как-то слишком мимолетно и унизительно прежде всего, уверена, для самого Мишина. Бить женщину, да еще в присутствии своих сотрудников, которые вынуждены в этот момент стать слепыми и глухими, это ли достойно мужчины, депутата Мосгордумы от «Единой России» к тому же?!

Но не это самое отвратительное во всей этой истории. Накануне выхода материала стало известно, что, как и обещал директор Гордею М. в нашем присутствии, его заявление о восстановлении дееспособности рассмотрено. В конце прошлой недели состоялась внутриинтернатовская врачебная комиссия, по решению которой парня «совсем закрыли». А для того. чтобы было неповадно кому-то жаловаться, прнято администратиное решение о его переводе из одной комнаты в другую. На той самой, другой стороне этажа.

Роза Цветкова
(Независимая газета, 24.05.2016)

 

ИСТОРИЯ С КРАСНОЯРСКИМ ПАНДУСОМ ВЗБУДОРАЖИЛА ВСЮ СТРАНУ

В Красноярском крае проживает почти 180 тыс. инвалидов, в том числе около 10 тыс. детей-инвалидов. По словам красноярского омбудсмена Марка Денисова, проблемы, с которыми к нему обращаются люди с ограниченными возможностями, типичны для всей страны. «Жалуются на наше неповоротливое законодательство по госзакупкам, из-за которого люди месяцами вынуждены ждать средства реабилитации. Есть проблемы с ТСЖ и управляющими компаниями, которые не спешат помогать жильцам-инвалидам со строительством пандусов. Большие проблемы с доступной средой у инвалидов, оказавшихся в местах лишения свободы, – рассказал «НГ» Денисов. – Что касается предоставления жилья инвалидам, то здесь они находятся в том же положении, что и другие группы льготников – сироты, ветераны боевых действий и т.п. Социального жилья строится мало, а имеющих право на его получение много».

Действия краевой и муниципальной властей по созданию доступной среды для инвалидов в регионе Денисов оценивает на твердую четверку. Сегодня инвалиды-колясочники могут без проблем попасть в здания власти. В 2014–2015 годах на создание безбарьерной среды из бюджета было потрачено 182,4 млн руб.

Сама власть оценивает свои достижения скромно. «Мы в самом начале пути. Нередко то, что у нас считается достижением, во всем мире давно норма, – заявил губернатор Виктор Толоконский на последнем заседании краевого совета по делам инвалидов. – Необходимы новые подходы и серьезные управленческие решения для качественного образования инвалидов, беспрепятственного получения государственных и муниципальных услуг. Нужны дополнительные предложения для трудовой адаптации инвалидов».

Как сообщили «НГ» в Агентстве труда и занятости региона, ежегодно при содействии краевой службы занятости трудоустраивается более 2 тыс. безработных инвалидов. С начала этого года нашли работу 625 жителей региона с ограниченными возможностями. Работу получают 6 из 10 инвалидов, обратившихся в государственную службу занятости.

Красноярский край является одним из отечественных лидеров по развитию инклюзивного образования. На берегах Енисея эту идею с 2011 года успешно реализует общественное движение «Право на счастье». По его инициативе в Красноярске создан ресурсный центр поддержки инклюзивного образования, где обучают педагогов. Пилотный инклюзивный детский сад стал одним из лучших в стране.

Движению приходится сталкиваться и с проблемами непонимания и равнодушия. В 2015 году в одном из домов Красноярска инклюзивному центру было выделено помещение, но жильцы выступили против строительства пандуса для детей-колясочников. Якобы они испугались, что «дети заразные», что центр заберет парковочные места и т.д. Скандал имел федеральный резонанс, в результате разрешение от жильцов было получено, пандус построили.

«Этот инцидент показал все имеющиеся стереотипы в обществе в отношении людей с ограниченными возможностями. У людей нет опыта общения с тем, кто чем-то отличается. Отсюда и страхи, и косые взгляды, а порой и агрессия, – говорит председатель общественного движения «Право на счастье» педагог-психолог Надежда Болсуновская. – Но мощная волна, которая поднялась в Красноярске в защиту инклюзивного центра, показала, что общественное сознание в городе явно сдвинулось в правильную сторону. Мосты между мирами обычных людей и людей с ограниченными возможностями пусть и не без проблем, но строятся. Инцидент с пандусом показал, что настала пора менять и нормативно-правовые акты, чтобы такие конфликты не вспыхивали».

Александр Чернявский
(Независимая газета, 24.05.2016)

 

ЯРОСЛАВ СВЯТОСЛАВСКИЙ: «Я ДАЮ ЛЮДЯМ ВОЗМОЖНОСТЬ ПОЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ СИЛЬНЫМИ»

Он плавает, занимается дайвингом, прыгает с высоты и побеждает на чемпионатах. Первое впечатление от встречи с этим парнем – чемпионом России по велоспорту, первым пилотом-испытателем российского медицинского экзоскелета, триатлетом на длинные дистанции в соревнованиях IronMan – перед нами представитель «золотой молодежи». Модная прическа, стильный внешний вид, загорелое лицо, накаченный торс. В активе – победы в спортивных соревнованиях, прыжки с 200-метровой высоты, дайвинг, работа в Forbes, общественная деятельность, участие в политических проектах.

Коляска, на которой он появляется, воспринимается скорее как приспособление для спортивной тренировки. Но тут же ты осознаешь, что это не игра: именно на ней он вынужден проезжать десятки километров и сражаться с массой препятствий, которые обычному человеку незаметны. Корреспондент «НГ-политики» Алексей ГОРБАЧЕВ провел один день с Ярославом СВЯТОСЛАВСКИМ, чтобы узнать, из каких малых побед складывается его повседневная жизнь.

На улице – проливной дождь, глядя на который автор этих строк предлагает отменить первоначальный план – на общественном транспорте из обычного подмосковного поселка Трехгорка отправиться в Москву на велотренировку, которую Святославский посещает три-четыре раза в неделю (помимо тренировок по плаванию и легкой атлетики как дополнительных составляющих триатлона).

Мой собеседник говорит, что он ездит и в худшую погоду, промокнуть под дождем или поехать на тренировки общественным транспортом зимой в минус 20 – это обычное явление.

Пиццерия, где мы договариваемся изначально встретиться, оказывается весьма приспособленным (едва ли не единственным во всей Трехгорке) местом для посещения ее на коляске. Здесь есть удобный пандус, по которому Ярослав может заезжать без посторонней помощи. А это, как показало наше дальнейшее путешествие, – большая редкость.

Наш путь – к остановке автобусов. Главное затруднение – высокие бордюры, проблема, которую Святославский решает по-своему – едет прямо по проезжей части, машины осторожно его объезжают. Посещение местного Сбербанка демонстрирует, сколько вещей, незаметных большинству, превращают путь человека на коляске в полосу препятствий. На высоком бордюре нет специального заезда. Пандус на ступенях имеется, однако с таким уровнем наклона, что даже мне приходится прикладывать значительные усилия, помогая Ярославу подняться.

Садимся в автобус до Москвы. Святославский говорит, что новые автобусы, где есть место для коляски, появились только сейчас. До этого приходилось ездить на маршрутке, и не всегда водители были готовы помогать ему в нее сесть. Кстати, и зайти, и выйти из современного автобуса без посторонней помощи сейчас тоже сложно: не так чтобы нарочно, но водители частенько останавливаются почти в полуметре от бордюра.

Самая комфортная среда оказывается у метро: удобный переход, по которому человек в коляске может спуститься без посторонней помощи, да и лифты, с помощью которых можно оказаться прямо на платформе. На этом область относительно комфортного перемещения заканчивается. «Сейчас ты увидишь главное!» – говорит Ярослав. Для того чтобы спуститься на станцию «Молодежная» по лестнице (эскалатора там нет), требуется помощь четырех крепких мужчин. (К сотрудникам метрополитена обращаться бесполезно – помощь маломобильным людям в их обязанности не входит.)

Поэтому, пройдя турникет, Ярослав просит прохожих спустить его по лестнице. Добровольцы находятся в течение минуты. И таким образом дела обстоят почти везде в метро, где необходимо преодолевать лестничные пролеты.

На обратном пути ждет новое испытание – электричка. Чтобы в нее попасть, нас ждет огромная лестница, резко идущая вверх. Пандус хоть и оборудован совсем недавно, строили его, очевидно, на глазок: расстояние между полозьями уже, чем расстояние между колесами коляски. Добровольцев приходится ждать чуть дольше, место не очень людное, но они находятся и тут. При входе в электричку на меня нападает легкая паника – даже не из-за того, что тамбур сантиметров на 30 выше платформы, а потому, что расстояние между вагоном и краем платформы кажется мне огромным. И снова на помощь приходят пассажиры.

Все время в пути (только в одну сторону оно занимало более четырех часов) и потом в течение дня мы разговаривали.

– Ярослав, своим внешним видом ты как будто призываешь – будьте со мной на равных, я ничем не отличаюсь от остальных. У тебя действительно нет психологического барьера, который для многих людей, лишившихся подвижности, ставит крест на всей их активной жизни?

– Я не стесняюсь просить о помощи в такие моменты, а люди практически никогда не отказывают. Барьера нет. В моих отношениях с людьми нет ни жалости, ни какого-то подвига или дополнительного смысла, это выглядит как обычная история. Человек просто отдает часть своей силы, а я даю ему возможность почувствовать себя сильным. Мы все в выигрыше: я передвигаюсь на любые расстояния, а люди подсознательно добавляют себе каплю уверенности. Это ощущение доброго дела – оно ведь останется на целый день и покажет достойный пример всем окружающим. Я не выгляжу как попрошайка, коляска ведь не повод не следить за собой, за модой, за своим стилем. Люди сами притягиваются и хотят начать общение: знакомятся, просят совета, спрашивают, где купил ту или иную актуальную или стильную вещь.

Мы с моей девушкой живем отдельно от родителей, кстати, мои физические проблемы никогда не мешали знакомиться с противоположным полом (смеется), моя львиная доля доходов (Святославский – новостной редактор в журнале Forbes. – «НГ-политика») уходит на оплату съемной квартиры. Когда я получил травму, мы с родителями проживали еще в Иваново. Потом переехали в Люберецкий район, где жили на промышленной базе по перевалке щебня. С общей ванной комнатой, без отопления и водоснабжения. Ни лифта, ни пандусов там не было – в первое время отец носил меня на руках на первый этаж, чтобы я мог элементарно принять душ. А потом я решил, что надо стать самостоятельным.

– Легко ли было устроиться на работу, как работодатели смотрели на твои физические особенности?

– Я отправлял резюме сотнями, договаривался напрямую с руководителями, писал им в социальные сети и на почту, найти контакт в наше время не является большой проблемой. Мой подход – использовать одновременно много вариантов и желательно найти прямой выход на руководство. С людьми, принимающими решение, проще договориться, чем с менеджерами по персоналу. Директора все-таки смотрят на ситуацию немного с другого оценочного ракурса, в первую очередь учитывают потенциал и личные характеристики человека. Я звонил, писал. Если кто-то не отвечал, не отчаивался и продолжал поиски дальше. Это один из моих принципов в жизни.

– Твоя травма, из-за чего это произошло?

– Мне было 16 лет, я серьезно занимался уличной акробатикой и паркуром. 28 ноября 2009 года я упал с 12-метровой высоты, переоценив свои физические возможности. И когда лежал на земле, попытался встать, но понял, что не чувствую ног. Пытался их поднять руками и только тогда осознал, какие они тяжелые, ведь обычно мы этого не чувствуем. В больнице врачи мне сказали: «Парень, иди в программисты, ты больше никогда не будешь ходить». Операцию сделали только на пятый день, хотя позже я узнал, что если проводить операцию в течение суток, возрастают шансы сохранить большее количество активных функций или вовсе избежать инвалидности, так как нервные клетки с каждой минутой начинают умирать. Но я не смирился и принял данную ситуацию как временное испытание, через которое нужно пройти.

– Ты был первым в России испытателем экзоскелета – металлической конструкции, которая позволяет ходить людям с парализованными конечностями. Почему ее нельзя использовать в обычной жизни?

– Можно – в перспективе, cейчас медицинские экзоскелеты используют в реабилитации, наш российский проходит клинические испытания и появляется в клиниках. Он позволяет ходить в условиях ограниченного пространства и под наблюдением специалистов. На улице его использовать пока проблематично, команда инженеров решает данную проблему. Экзоскелет – это технология, о которой узнал весь мир и которая стала стимулом для массы других исследований. Наверное, в этом и мое участие оказалось важным и полезным.

– Чего ты хочешь добиться своей общественной активностью?

– Главная задача – это лечение повреждений и заболеваний спинного мозга. Наука и технологии не стоят на месте, нужно привлекать инвестиции, где-то просить о государственной поддержке, самим разрабатывать программы, которые могут облегчить жизнь тысяч людей. В данный момент я являюсь лицом благотворительного забега Wings for Life World Run, средства от которого направляются на исследования в области травм спинного мозга.

Вполне возможно, если бы я сейчас постоянно разъезжал по разным реабилитационным центрам, то не смог бы полностью раскрыть свой потенциал и найти свое жизненное предназначение. Когда я приезжал на курсы реабилитации, часто сталкивался с тем, что ребята живут спокойно на пенсию, выпивают, играют в азартные игры. Я никого не осуждаю и точно не собираюсь кого-то переучивать, а просто показываю на собственном примере, что можно не падать духом и жить достаточно интересной жизнью.

Бывает, надо мной и смеются, не верят – мол, зачем ты борешься, смирись, куда ты все лезешь? Но это мой выбор, и я живу так, как считаю нужным.

– А как давно ты занимаешься спортом? Какие результаты и планы на будущее?

– Спорт для меня всегда был образом жизни, сейчас это и дополнительная реабилитация. Спортивным я был и до травмы, и после нее, в периоды восстановления. Год назад я начал заниматься на любительском уровне триатлоном среди спортсменов без каких-либо ограничений, прошел половину дистанции российского старта IronStar Triathlon в Сочи, где мне предстояло плыть 2 км в открытой воде, 90 км ехать на ручном велосипеде (хендбайк) и 21 км «бежать» на обычной домашней коляске полумарафон.

В мае этого года я стал чемпионом России по велоспорту среди людей с поражением опорно-двигательной системы. В ближайшие три года я ставлю перед собой две цели: победа на чемпионате мира по велоспорту и победа на главном чемпионате мира по триатлону среди любителей IronMan Hawaii в Handcycle division. Но самой главной целью, конечно, остается победа на Паралимпиаде 2020-го.

Алексей Горбачев
(Независимая газета, 24.05.2016)

 

БЫТЬ НЕ ТАКИМ, КАК ВСЕ, – ЭТО НОРМА. КАК АМЕРИКАНСКОЕ ОБЩЕСТВО ПОМОГАЕТ ЛЮДЯМ С ОГРАНИЧЕННЫМИ ВОЗМОЖНОСТЯМИ

Об уровне развития общества можно судить по отношению граждан к детям, старикам и людям с ограниченными возможностями. Пусть эти показатели не самые главные, но они очень точно отражают градус терпимости людей к тому, кто слабее них и нуждается в постоянной поддержке.

Людей с ограниченными возможностями можно теперь встретить и в России в общественных местах. Например, в петербургском Эрмитаже, где корреспондент «НГ-политики» стал свидетелем такого эпизода: родители с трудом спускают ребенка в инвалидном кресле с лестницы, притом что рядом – электрический пандус, который выключен. На происходящее равнодушно взирает охранник, все равно ведь кто-то поможет со стороны. Так и вышло.

К публичности инвалидов российское общество привыкает с трудом. Конечно, многие из наших сограждан не пройдут мимо человека, нуждающегося в помощи при переходе на светофоре или транспортировке инвалидной коляски. Многие с готовностью отсыпят горсть мелочи безногому, слепому, безрукому в метро или подземном переходе.

Но мы как нация все-таки еще равнодушны к проблемам людей, чьи жизненные возможности ограничены. Это наследие советского общества, которому инвалиды были не нужны, под лозунг «от каждого по способностям» они не вписывались, и подсознательно людей, не способных на продуктивный труд, пытались скрыть от людских глаз. Немногие из обывателей знают о тех не победных фактах в советской истории, когда ставших увечными одиноких ветеранов Второй мировой войны в массовом порядке свозили на остров Валдай. Где они, всеми забытые, жили в изоляции до самой смерти.

Сегодня, после присоединения нашей страны к Конвенции о правах инвалидов, зачастую с нуля приходится предпринимать шаги для создания доступной среды для людей с ограниченными возможностями, хотя зачастую они носят формальный характер.

Электропандусы в музеях, торговых центрах, пешеходных переходах зачастую либо не работают, либо на их включение необходимо потратить столько времени, что быстрее будет перенести коляску по ступенькам. Обычные же пандусы имеют часто такой угол наклона, что пользоваться ими сам человек в кресле не может. Хотя основная цель такого социального сервиса – позволить людям с ограниченными возможностями чувствовать себя максимально комфортно в городской среде, сведя к минимуму помощь посторонних. Но пока с этим в России трудно.

То же касается и социализации инвалидов. Законодательство предусматривает льготы предприятиям, которые принимают на работу людей с физическими недостатками. Понятно, что заставить коммерческие компании принимать на работу те или иные группы населения нельзя. Но и в государственной сфере трудоустройство даже колясочников носит единичный характер, что уж говорить о людях с более серьезными отклонениями.

И все же есть надежда. На недавно прошедшем детском телевизионном конкурсе «Голос» с большим отрывом от остальных победил Данил Плужников, рост которого в 13 лет 98 см. За него, с трудом стоящего на костылях, но с удивительно сильным голосом, проголосовало огромное количество наших сограждан.

На Западе компании, которые принимают на работу людей с самыми разными формами инвалидности, пока тоже можно пересчитать по пальцам. Точно такие же проблемы приспособления городской и, что не менее важно, социальной сферы для людей с ограниченными возможностями есть и в США. И все же в Америке сейчас многое делается для адаптации инвалидов, и основная заслуга в этом самих людей с ограниченными возможностями. Корреспондент «НГ-политики» Алексей ГОРБАЧЕВ встретился в Чикаго с представителем компании «Аксесс ливинг» («Доступная жизнь») Гари АРНОЛЬДОМ и попросил рассказать, как устроена работа организаций, которые отвечают за помощь людям с ограниченными возможностями в США.

– Гари, добрый день! Расскажите историю создания организации «Аксесс ливинг». Сколько людей обеспечивают ее работу?

– «Аксесс ливинг» была основана в 1980 году как организация, помогающая людям с ограниченными возможностями жить полноценной и насыщенной жизнью, доступной остальным жителям Чикаго. Изначально там работали всего 10 человек, а сейчас уже 80. «Аксесс ливинг» обслуживает только Чикаго, а всего в нашем штате Иллинойс 22 таких центра, они расположены по географическому признаку. Наша организация фокусируется на оказании индивидуальной программы помощи, помогающей инвалиду обрести контроль над своей жизнью и получить для этого необходимые навыки.

– Насколько ваша организация уникальна для США, есть ли такие в других штатах?

– В Америке более 400 подобных центров.

– Сколько денег требуется на поддержание работы «Аксесс ливинг» и кто вас финансирует?

– Годовой бюджет «Аксесс ливинг» составляет около 5,5 млн долл. Около 50% мы получаем от правительства, остальное – частные пожертвования, а также средства корпораций и фондов. Для тех, кто к нам обращается, наши услуги бесплатны.

– Какой проект из тех, над которыми вы работаете, кажется вам наиболее важным?

– Это инициатива по перемещению человека из интерната в собственную квартиру, которую затем оборудуют так, чтобы он мог полноценно и счастливо жить там, не нуждаясь в посторонней помощи. У нас также есть специальная программа для молодежи. Она помогает молодым людям с ограниченными возможностями переходить из средней школы в колледж, а затем обеспечить их работой.

– Ваше здание, в котором могут работать люди с ограниченными возможностями, уникальное. Как оно строилось?

– Участок земли принадлежал городу Чикаго. «Аксесс ливинг» купил его, а затем заказал проект, который позволил бы пользоваться зданием людям с ограниченными возможностями. Философия дизайна называется Universal Design, что означает пространство, которое предназначено для всех. При постройке использованы только экологически чистые материалы, они соответствуют всем зеленым стандартам.

– Люди с какого рода физическими недостатками могут работать у вас? Помогаете ли вы трудоустройству людей с ограниченными возможностями в другие организации?

– На нас могут работать люди с любой формой инвалидности. 70% сотрудников «Аксесс ливинг» с той или иной степенью инвалидности. Многие для работы используют специальную программу, например увеличение текста или сервис, преобразующий голос в текст.

У нас также есть программа стажировок, в партнерстве со штатом Иллинойс. После интернатуры в той или иной компании люди получают опыт, который помогает им найти постоянную работу за пределами «Аксесс ливинг».

– В России очень серьезная проблема с социализацией людей с ограниченными возможностями. Компании не хотят их нанимать. И люди, которые могли бы приносить пользу обществу, в большинстве случаев исключены из общественной жизни. А как дело обстоит в США?

– Ситуация похожая. Уровень безработицы среди людей с ограниченными возможностями крайне высок, выше, чем у любой другой социальной группы. Инвалидность при приеме на работу считается серьезным минусом. Если у вас инвалидность, никто не хочет общаться на равных – люди скорее испытывают жалость.

– Могут ли люди с ограниченными возможностями в Чикаго использовать общественный транспорт без посторонней помощи?

– В большинстве крупных городов в Соединенных Штатах общественный транспорт доступен людям с ограниченными возможностями. В Чикаго каждый автобус оснащен подъемником для инвалидных колясок. А вот станции метро не все приспособлены для инвалидов.

– Расскажите нам свою историю. Как вы пришли работать в «Аксесс ливинг», почему вы решили работать там, что ваш проект?

– Я начал работать в «Аксесс ливинг» в 1999 году. Я карлик. Работа в «Аксесс ливинг» помогла мне смириться с моим ростом и понять, что я на равных могу участвовать в жизни общества. Раньше я думал, что мне придется упорно и много работать, чтобы вписаться в общественную жизнь. Хотя теперь я понял, что быть не таким, как все, – это нормально. И я заслуживаю того, чтобы ко мне относились на равных.

Алексей Горбачев
(Независимая газета, 24.05.2016)