1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer

Доктор Дарвин собственной персоной

Erasmus Darwin1Двести пятьдесят лет назад в Англии жил человек, которого близкие по праву считали символом своего времени. Это был великий ученый, создавший основы эволюционной теории. Это был знаменитый врач, завоевавший у современников славу непревзойденного целителя. Это был блестящий поэт, изложивший совершенным стихом естественную историю мира. Это был настоящий пророк, предсказавший развитие цивилизации на сотни лет. И его все любили. Доктор Эразм Дарвин, до сих пор известный в России почти исключительно как дедушка своего знаменитого внука, автора "Происхождения видов" и кое-чего еще, был на деле своего рода неявным духовным лидером западной культуры. Это настолько бросалось в глаза, что уже в наши дни поборники так называемой теории заговора объявили его носителем тайного знания, установившим грядущий распорядок жизни человечества.

Судите сами: этот простой сельский врач был председателем не имеющего аналогов в истории Общества Луны, куда входили, в частности, авторы Североамериканских Соединенных Штатов Бенджамин Франклин и Томас Джефферсон, главные инженеры человечества Мэттью Бултон (его бирмингемские мануфактуры стали Силиконовой долиной XVIII века) и Джеймс Уатт (он изобрел паровой двигатель), первооткрыватель кислорода Джозеф Пристли, изобретатель комбайна и телеграфа Ричард Лоуэлл Эджворс, создатель европейского фарфора Джозайя Веджвуд, первый в Европе правозащитник, борец за освобождение рабов (и автор скучнейшей книги про хорошего бедного и плохого богатого мальчиков) Томас Дэй и многие другие славные парни.

Сами они называли себя просто "лунатиками". Общество собиралось раз в месяц в день полнолуния где-нибудь в окрестностях Бирмингема, в пределах досягаемости доктора Дарвина, который слыл большим домоседом. Он даже неоднократно отказывался от должности придворного врача королевской семьи, поскольку очень уж не любил суету. Эразм Дарвин провел в деревне всю вторую половину жизни, стараясь получать от нее как можно больше удовольствия. Он был дважды женат (первая жена умерла рано), причем второй раз – на вдове своего старинного знакомого и недруга, женщине вдвое моложе себя и гораздо богаче. Ее доктор Дарвин много лет любил на расстоянии, ограничиваясь только трогательными стихами, а после смерти мужа сразу же сделал предложение. Помимо детей от двух браков, в промежутке между ними он наделал еще целую кучу ублюдков, которые все поголовно впоследствии чем-нибудь да прославились. О своем потомстве, в том числе незаконном, Эразм Дарвин очень заботился.

Успехом у женщин он пользовался до самой смерти, несмотря на свою неудачную внешность. Доктор Дарвин был безобразно толст, и даже как-то приказал вырезать перед ним в обеденном столе углубление для живота. Передние зубы ему еще в юности выбила копытом лошадь. Он был обжорой, придерживался устойчивых привычек, а привычки эти бывали самые эксцентричные. То есть Эразм Дарвин был занудой со странностями. Его подруга (в прямом смысле слова) Анна Сьюард, известная поэтесса, оставила нам книгу воспоминаний о Дарвине. Там она, в частности, резко опровергает слухи о том, что наш герой при быстрой ходьбе вываливал язык изо рта, как собака. Просто, объясняет Анна Сьюард, когда доктор уставал или волновался, он постоянно облизывался.

ЛИЧФИЛДСКИЙ ЛЕБЕДЬ В БОТАНИЧЕСКОМ САДУ

Это была та самая Анна Сьюард, чьи стихи позже собирал и издавал сэр Вальтер Скотт, направлявший английскую литературу. В Личфилде Анна прожила всю жизнь; ее отец был каноником местного кафедрального собора. Анна Сьюард входила в состав городского литературного общества вместе с уже упомянутыми Томасом Дэем и Ричардом Эджворсом. Там она и получила прозвище Личфилдский Лебедь. Также участие в работе общества принимал Сэмюэл Джонсон, автор первого словаря английского языка. Доктор Джонсон сыграл примерно такую же роль в формировании современного английского, как Пушкин в России; причем в обоих случаях практически невозможно отделить литературный дар от чисто личных достоинств и недостатков: каковы были эти люди, такой получилась и родная их речь. В кругу своих прославленных друзей утонченная Анна Сьюард, провозвестница английских поэтов-романтиков, играла роль Сафо среди других великих лириков Греции. Этому образу вполне соответствовали некоторые предпочтения Анны, которая в результате так и не вышла замуж. Деятельнейшим членом литературного общества Личфилда стал и Эразм Дарвин.

Когда Дарвин приехал в Личфилд, ему было двадцать пять лет. Он родился в 1731 году в небогатой семье. Отец Эразма, честный адвокат, рано ушедший в отставку (что вполне естественно), проживал в Ньюарке, Ноттингамшир, который назывался тогда Элстон Холл. Учился Дарвин в Честерфилде, потом в кембриджском колледже св. Иоанна, а закончил свое медицинское образование в университете Эдинбурга. В Ноттингаме практика юного врача сложилась крайне неудачно, и он перебрался в более провинциальный Личфилд, где и теперь стоит знаменитый Дом Дарвина – его музей и центр всевозможных торжеств и мероприятий. Можно снять комнату в Доме Дарвина, обвенчаться там, устроить званый обед или просто приехать и слоняться по коридорам с середины дня до пяти часов пополудни.

Именно здесь Дарвин познакомился со своей первой женой, которую звали Мэри (или Полли) Хауард, и в этом самом доме прожил еще четверть века: сначала с ней, а потом, когда она умерла – со своей сестрой Сьюзен, которая и вела хозяйство. Тут же он поселил свою любовницу Мэри Паркер, которая родила ему двоих дочерей. От первого брака остались три сына. Младший – Роберт – стал отцом Чарлза Дарвина. Тот также издал небольшую книгу про дедушку, основанную, впрочем, на воспоминаниях других людей: Чарлз Дарвин родился уже после смерти Эразма. Именно в Дом Дарвина присылал за доктором король Георг III, и как раз оттуда уехал королевский гонец несолоно хлебавши.

Впервые Анна Сьюард увидела Дарвина на очередном собрании, где он как-то удивительно читал свои немного необычные стихи о цветах и деревьях. Это были фрагменты огромной поэмы в двух частях под названием "Ботанический сад" - первой попытки доктора систематизировать свои уже тогда беспримерные биологические познания. Представьте себе Боратынского или Лермонтова, поющих что-то среднее между программным научным трудом и блестящей нобелевской лекцией. Для Дарвина стих был самым подходящим, даже единственно достойным способом выражения, когда речь шла о таких захватывающих штуках, как перекрестное опыление или развитие эмбриона. Поэтика факта буквально его захватывала. Грядущие сочинения по медицине и общей биологии также представляли собой поэзию в чистом виде, либо перемежались и иллюстрировались стихами.

ДОКТОР ФРАНКЕНШТЕЙН

К тому времени, когда за "Ботаническим садом" последовала "Зоономия, или Законы органической жизни", Дарвин уже прославился по всей Англии как целитель, не знающий поражений. Это не совсем соответствовало действительности. Правда была в том, что Эразм Дарвин сочетал в себе исключительный медицинский талант с любовью к экспериментам. Так, он пытался лечить свою дочь от кори, привив ей болезнь в ослабленной форме. Девочка умерла. Дарвин нашел в себе силы сделать из всего этого научные выводы: недавний успех Дженнера с оспенными прививками был счастливой случайностью, даром Бога страдающему человечеству. Медицина пока не располагает точными знаниями о причинах заразных заболеваний. На этом этапе прививать что-либо следует только по безусловным показаниям. Он продолжал гнуть свою линию, применяя другие, не менее рискованные приемы, но при этом основывался уже не на случайных догадках, а на кропотливо собранной врачебной статистике. К середине семидесятых годов доктор Дарвин принимал богатых и прославленных пациентов со всей Европы.

Он был еще и невероятно симпатичным человеком, способным буквально вдыхать жизнь в безнадежно больных. И это вполне соответствовало его гипотезе о зарождении примитивных форм жизни из мертвой органической материи путем взаимодействия частиц определенных веществ – например, того, что позже получило название аминокислот – в соответствующей питательной среде. Для этого Дарвин предполагал необходимым воздействие электроразряда или гальванических токов. Так что теория академика Опарина, некогда объявленная последним словом в советской науке, представляла собой ни что иное, как деревянный велосипед.

Элементарные организмы, которые Дарвин назвал вортицелью, способны были, к примеру, зарождаться в процессе распада. При этом образовывалась некая "паста", насыщенная белками и дарвиновским прообразом аминокислот, которая и могла стать подходящей средой для формирования жизни. Мэри Гудвин познакомилась с работами Дарвина случайно. Ее муж, великий Шелли, вместе со своим другом Байроном был без ума как от поэзии Дарвина, так и от его "гальванической" гипотезы. Собственно, Дарвина считали своим учителем также и поэты Озерной школы – Уордсворт и Колридж; он вообще был кем-то вроде Державина для большинства английских литераторов. Но Шелли с Байроном еще и торчали от биологических выкладок и своеобразной философии Дарвина, считая, как Бивис с Баттхедом, что "это круто".

Надо иметь в виду, что к тому времени уже покойный доктор слыл человеком-загадкой, этаким Кастанедой. От мужа Мэри услышала слово "паста", вызвавшее чисто гастрономические переживания, а "вортицель" естественно ассоциировалась у нее с вермишелью. Это позабавило будущую музу европейского романтизма. Вчитавшись в перенасыщенные информацией строки дарвиновских поэм, она уже не нашла его гипотезу сколько-нибудь забавной. Идея зарождения жизни из мертвой материи под воздействием электричества ее захватила, а мысль о том, что любой человек может пытаться теперь воспроизвести это в опыте, потрясла. Наглотавшись наркотиков, Байрон и Шелли запросто обсуждали тайну Творения, представляя живой контраст Самому Творцу. Представив себе, к чему может привести попытка грешного человека поставить себя на место Создателя, Мэри придумала историю под названием "Франкенштейн или современный Прометей", ставшую одной из величайших книг в истории человечества.

ЛУНАТИЗМ И ПРОРОЧЕСТВА

Общество Луны, где Дарвин председал, собиралось с 1765 по 1813 год. Полнолуние было важным организующим моментом в деятельности "лунатиков" еще и потому, что разъезжались они глубокой ночью, а вы можете представить, как приятно было пробираться в кромешной тьме английскими проселками и перелазами. Первые десять лет члены организации предпочитали именовать себя Лунным Кругом; потом название поменялось.

По своему влиянию на западную культуру Общество Луны шло непосредственно за Королевским научным обществом, но это была, так сказать, официальная точка зрения. Неофициально и для своих "лунатики" представали абсолютными авторитетами. Между прочим, как и подобает настоящему избранному кругу, Общество прекратило свое существование не по каким-то там внешним причинам, а попросту за смертью его участников. Преемников им не нашлось. В 1832 году умер самый молодой из "лунатиков", Сэмюэл Гальтон – богослов, политик и оружейный барон, наследовавший секретные книги Общества. Гальтон был своего рода паршивой овцой Лунного Круга, порицаемый остальными за неприкрытый социальный цинизм и, кстати, "производство орудий массового уничтожения". Он еще и спонсировал работорговлю, поставляя дешевые ружья африканским царькам в обмен на живой товар. "Лунатики" любили Гальтона за его ум, проявлявшийся в глубинном понимании общественных процессов, а потому терпели. Перед смертью записи, сделанные на заседаниях Общества, он уничтожил.

О чем, собственно, шла речь? Собираясь, "лунатики" рассказывали друг другу о своих последних находках в области инженерии, естественных и точных наук, зачитывали политические проекты и документы (к примеру, статьи Конституции США), а в общем – рассуждали о том, как побыстрее и повернее применить сделанные ими открытия в производстве. Коротко говоря, именно здесь планировалась Великая индустриальная революция, преобразившая весь мир. И здесь Дарвин очень быстро начал задавать тон, щедро делясь со своими гениальными друзьями такими идеями, что те только успевали записывать собственные соображения по этому поводу и торопились домой, на фабрики и в лаборатории, опробовать хоть что-то на практике.

К примеру, доктор Дарвин был автором так называемой теории Большого взрыва (который, слава Богу, никому из его собратий не пришло в голову воспроизводить в лабораторных условиях). Сейчас это – одна из ведущих гипотез происхождения Вселенной. Дарвин в общих чертах набросал чертежи ракетного двигателя на водороде и кислороде. Он изобрел первый фонограф, устройство которого впоследствии заимствовал Эдисон. Здесь следует кое-что прояснить. В силу нравственных соображений Эразм Дарвин не патентовал свои изобретения и открытия, в том числе и уже действующие, поскольку считал, что любая находка частного лица должна быть достоянием общества. Понятие "интеллектуальная собственность" он считал дьявольским соблазном.

Дарвин создал непереворачивающуюся повозку на специальной раме с независимой подвеской четырех колес. Он построил копировальную машину, действующую за счет электрически заряженных частиц краски. Он придумал артезианские колодцы, горизонтальный ветряк, барометр, паромную связь, разработал техническую спецификацию для небоскребов, предсказал будущее появление боевой авиации в современном смысле, изобрел батискаф, унитаз и сделал, в общем, более двухсот предсказаний дальнейшего хода развития цивилизации с точностью до нескольких лет. Семьдесят из них уже сбылись.

ЭВОЛЮЦИЯ ТЕОРИИ

Свои пророческие идеи Дарвин кодировал прекрасным стихом подобно Нострадамусу, но не в пример определеннее. Отсюда столь нездоровый интерес к его личности уже в наши дни со стороны искателей всякого рода "кодов Да Винчи". Парадокс состоит в том, что Дарвин вообще ничего не скрывал, а после смерти прослыл кем-то вроде серого кардинала и чуть не главного "атлантиста" всех времен и народов. При жизни у доброго доктора были занятия поважнее. На заседаниях Общества Луны он зачитывал строфы из своей главной поэмы "Храм Природы", которая при нем так и не была опубликована. Там доктор Дарвин пел о самозарождении жизни в водной среде, в виде простых одноклеточных организмов, со временем обретавших все более сложные и совершенные формы, отрастивших себе щупальца и плавники, а потом ноги и даже крылья, научившихся дышать воздухом и выбравшихся из воды на сушу. Подтверждение этому мы можем наблюдать в этапах развития зародыша высших животных.

Что касается разума, этого главного дара Создателя, для его восприятия и удержания необходима творческая способность, а она требует соответствующие инструменты накопления и передачи опыта, поскольку творить в одиночку нельзя. Поэтому прямохождение, высвобождающее передние лапы с противопоставленными большими пальцами, позволяющими удерживать предметы, и органы, пригодные для членораздельной речи, явились непременным условием бытия разумных существ. Все это было бы невозможно в отсутствие изменчивости, вдруг наделяющей отдельные особи несвойственными им признаками и способностями. А изменения эти необходимо должны наследоваться, иначе их носители были бы просто уродами, странными отклонениями от нормы. Так происходит Творение, осуществляющее себя путем эволюции.

Как и многие его современники и коллеги, Дарвин был деистом. То есть он верил, что есть что-то такое – скорее всего, вроде Высшего Разума – создавшее этот мир по каким-то законам, довольно далеким от нашей повседневности, но являющимся для нее эталоном. В этом наш герой мало чем отличался от современной домохозяйки. Поскольку Дарвин, в отличие от нее, был философом, он додумывал эту мысль до того, что в происходящее в мире Высший Разум почти или вовсе не вмешивается, зато всякая попытка пренебречь Его установками приводит к катастрофическим результатам, как если бы пружины в часах перестали следовать законам механики. Более того: разум наш собственный затем нам и дан, чтобы предоставить твари возможность как можно лучше понять замысел своего Творца.

От всего этого был один шаг до превращения биологической науки в еще одну форму цельного знания. Дарвин не был правильным христианином, и в его мире, где все происходит без участия Бога, любой успех "достигается упражнением". В основе всего лежит божественный принцип свободы выбора; это главное и даже единственное условие развития всего сущего. Все живое делает выбор, принимая или отвергая возможности изменений. Проявит птица интерес к необычным жучкам под корой, и у нее постепенно вытягивается клюв, а ее дети наследуют профиль матери. Проявит двуногое без перьев интерес к ближним, и вырастает из этого что-то, называемое любовью (Дарвин находил примитивные формы привязанности даже у растений), а дети, кстати сказать, бывают именно от любви. В общем, он думал, что приобретенные признаки могут наследоваться, а мы теперь знаем, что это – не так.

ОТ ДАРВИНА ДО ДАРВИНА

Но ведь и его внучек тоже так думал, и построил на этом всю свою теорию эволюции, а доктор Дарвин не создавал теорий. Его предположения были ограничены скромностью и отсутствием четких представлений о Боге. Вот Жан-Батист Ламарк, этот Иоанн Креститель всего живого, уже прекрасно знал, что наследование благоприобретенных черт вовсе не есть непременное условие эволюции. Врожденные изменения ничуть не хуже. То, что для жертвы мутации – уродство, для ее потомков вполне может оказаться благословением Божьим. Ламарк учит, что мутация как раз и ставит измененную особь перед необходимостью выбора. Существо, грубо говоря, может воспользоваться своими особенностями, а может на них наплевать, и пытаться жить по законам своего вида. В этом случае оно, скорее всего, попросту сгинет, будучи приспособлено к жизни куда хуже, нежели его ординарные родственники. А если и выживет, то потомства не даст, а будет обречено влачить жалкое существование. Поэтому из миллионов мутантов немногие пробиваются к свету и, следовательно, Творение есть штука долгая.

Идею личного выбора как движущей силы эволюционного процесса Ламарк взял у Дарвина напрямую, только превратил этот выбор из упражнения в диалог между Творцом и тварью. Вот, волею Господа, рождается некая "особь X". Очень быстро она начинает осознавать или, хотя бы, чувствовать, что здорово отличается от своего окружения. Она может отчаяться, или озлобиться, или попросту полениться, или как там это бывает у животных, и махнуть на себя лапой. Или, еще того хуже, притвориться, что она такая, как все. И тогда она неизбежно погубит себя, как герой известного произведения Чехова. Потому, что тогда она станет не просто другой, а худшей среди посредственностей своего вида. А может эту свою непохожесть принять как вызов, как дар, и начать, скажем, жить в соответствии со своими возможностями. Скажем, развивать крылья. И детей своих научит тому же самому. Кстати, поведение животных это подтверждает.

Примерно к таким же выводам приходили одновременно с Ламарком другие последователи Дарвина. Так наука в очередной раз перешла пределы дозволенного: из жизни насекомых она обратилась к тем самым вопросам, за которыми непосредственно следует вера. Она переставала уже быть наукой, она становилась сложной и больше не успокаивала. Проблема эволюции зашла слишком далеко и начинала уже затрагивать глубочайшие аспекты нашего бытия. И ее надо было поэтому снять с повестки дня. И вот, когда никому не известный юный натуралист провозгласил собственную теорию эволюции, основанную на выживании сильнейших, прямо передающих потомкам свои замечательные качества (это ключевое положение дарвинизма было названо естественным отбором), публика восторженно подхватила новое слово.

Сила молодого ученого была, как ни печально, прежде всего в социальной востребованности его аргументов. Оппоненты Чарлза Дарвина искали истину - искали все более мучительно, и все более убеждаясь в том, что для обретения этой истины нужно пересмотреть что-то в самом научном подходе, каким он был со времен Франсиса Бэкона. Мы помним, что в основе этого подхода лежали поиски силы и ничего другого, поиски источника абсолютной, безответственной власти. Knowledge itself is power. Мы знаем, что сам Бэкон долго выбирал между наукой и магией, и что последнюю он отверг потому только, что магические приемы требуют еще более тщательной подготовки, нежели научные опыты, и не всегда приводят к желаемому.

ЗНАНИЕ ПРОТИВ СИЛЫ

Магия предполагает еще диалог с теми силами, к пособничеству которых мы прибегаем, предполагает какие-то связи, взаимовыгодные отношения. Наука, рассматривающая свой объект не как партнера по диалогу, а как безличное это (о чем так хорошо сказал Мартин Бубер), уже не идет ни на какие дискуссии. Кованым сапогом она гарантирует результат. Именно так "победил" Чарлз Дарвин своих противников, раненых истиной, а не озабоченных победой науки. Для этого многим пришлось пожертвовать – в первую очередь, простой логикой.

Два главных довода против дарвинизма, выдвинутые немедленно, были строго логическими. Прежде всего, естественный отбор никак не может быть причиной изменчивости, которая представляет наибольшую загадку эволюции. Выживание сильнейших представителей вида обеспечивает именно сохранение этого самого вида, а никак не изменения его отдельных представителей. Более того, понятие "нормы" в биологии характеризует самый средний уровень биологических показателей, отметая всякого рода крайности. Таким образом, естественный отбор не оставляет ни шанса на выживание "особям X" (мутантам), а значит, является никак не эволюционным, а консервативным фактором, постоянно отбрасывая природу назад. В случае изменений окружающей среды "чемпионы естественного отбора", идеально приспособленные, вымирают первыми. Что и произошло, к примеру, с динозаврами во всем их богатом разнообразии.

По иронии судьбы, одновременно с выходом в свет главного труда Чарлза Дарвина "Происхождение человека и половой отбор", безвестный монах-августинец в Германии выступил в печати с изложением основных законов наследственности. Смысл книги Грегора Менделя был осознан только тремя десятилетиями позже. Забавно, что 1866 год можно считать датой рождения генетики еще и потому, что тогда же родился (уже буквально) будущий президент Американской национальной академии наук Томас Морган – основоположник современной генетической науки. В середине двадцатых годов XX века какой то ни было интерес к дарвинизму был уже утрачен. Потом два самых агрессивных народа Европы объявили генетику лженаукой, а за океаном ученые на десятилетия оказались заняты совсем другими, менее углубленными, но куда более насущными задачами. А потом на смену гениям пришло новое, молодое поколение, которому теперь предстояло пройти свои собственные круги, в очередной раз начав с самого начала.

Мы, как бывает слишком часто, получили ответ на вопрос, который не задавали. Теперь мы знаем, что именно генный материал несет информацию, что так интересовало нас все эти годы в свете эволюционной теории, когда о хромосомах и ДНК никто и не слышал. Но мы по-прежнему не знаем, почему и, так сказать, куда он ее несет. Мы до сих пор не знаем, почему вымерли доисторические ящеры, для которых главным было как раз выживание сильнейших, а странные пушистые создания, до потери рассудка заботящиеся о своих близких, остались. Загадочный предок рода человеческого, призванный связать нас с обезьянами, до сих пор присутствует на сцене лишь как "недостающее звено" - в точности как и полтора века назад. И мы узнали – теперь уже точно – что человек, которого Чарлз Дарвин по инерции сознания считал венцом творения совершенно так же, как и его оппоненты, является крайне неудачным доводом в защиту дарвинизма. Этот человек слаб, совсем не специализирован и до такой степени не способен противостоять изменениям своей среды обитания, что всякий раз меняется вместе с ней. Даже кошка стоит неизмеримо выше его по эволюционной лестнице.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОКТОРА ДАРВИНА

Поразительный доктор Дарвин, настоящий автор учения об эволюции и доброй четверти всего прочего, к чему в наш просвещенный век мы так прикипели, еще ждет своего признания как один из величайших мыслителей – философов, если угодно. Несколько лет назад писатель Чарлз Шеффилд сделал его героем бестселлера, заставив принять участие в самых невероятных приключениях, какие только может предложить искушенному воображению добрая старая Англия времен капитана Флинта. В романе Шеффилда Дарвин то и дело превращается в сыщика, занятый разгадками поразительных тайн на стыке криминологии, науки и здравого смысла. И это более чем удачная маленькая и понятная модель того расследования, что вел Эразм Дарвин всю свою долгую и очень полную жизнь в поисках истины. Только это была не судебная, и даже не совсем научная истина так же, как жизненный опыт неподражаемого доктора, вместивший едва не весь цвет западной культуры, не уложишь в рамки следственного или научного эксперимента.

Клайв Льюис как-то сказал, что спасение науке и, в конечном счете, человечеству могут принести настоящие ученые, если только всякий раз их не останавливать. В своем трактате The Abolition of Man Льюис набрасывает портрет такого ученого, современного натурфилософа, трепетно относящегося к предмету своих занятий, благодарного собеседника всего живого, искателя высшего смысла в самых незначащих проявлениях бытия. В отличие от своего злосчастного внука, пламенно верившего в собственные умопостроения так, как в лучшие времена верили Богу, и готового ниспровергнуть все на этом пути, Эразм Дарвин, как мы уже знаем, был скептиком. Он не создавал законы и не стремился формулировать стройные теории. Этот маленький человек с большим чувством меры предпочитал строить гипотезы, поскольку знал, что фактами современная ему наука не слишком богата. Однако для него, как и для всякого здравомыслящего, некоторые вещи сомнению не подлежали.

Главной такой аксиомой была для доктора Дарвина творческая свобода, право всякого существа отвечать за свои решения. Эту свободу наш герой распространял очень широко, подчиняя ей основные законы природы. Он не ставил перед собой героическую задачу открыть человечеству последний смысл бытия, будь то Царство Небес или вершина эволюционной лестницы. Но он был уверен, что вне этой свободы всякие разговоры о смысле вообще придется признать абстракцией. Если в природе нет ничего, кроме фактов, значит, должно быть что-то еще, объясняющее все эти факты; если все предопределено, должно быть что-то выше этого предопределения, какая-то цель, пусть пока неизвестная нам.

Ничто нам известное не является силой само по себе, ничто не может быть само себе целью. Возможно, эволюция и состоит в выборе этой цели, выборе более или менее удачном. Этот выбор делает каждое существо; именно так жизнь пробивает себе дорогу. То есть развитие и, в конечном счете, выживание самой жизни зависит от выбора каждого из детей Бога. Возможно, наша личная маленькая борьба за существование еще покажет нам, насколько верным был выбор доктора Дарвина.

Андрей Филозов
(Библиотека Якова Кротова)

Наша справка. Эразм Дарвин (англ. Erasmus Darwin; 12 декабря 1731, Элтон — 18 апреля 1802, Дерби) — английский натуралист и врачевавший поэт, последовательно развивавший систему самобытных взглядов на мироздание и природу человеческого организма. Был дважды женат. Имел 10 законнорожденных детей и не менее двух дочерей от одной гражданской жены. Дед эволюциониста Чарльза Дарвина и антрополога Фрэнсиса Гальтона, отец врача Роберта Дарвина. Деист. Лектор, на занятиях по анатомии человека вскрывавший тела казненных преступников. Организатор Личфилдского ботанического общества. Участвовал в переводах «Системы природы» (1735) и «Философии ботаники» (1751) первого президента Шведской Академии наук Карла Линнея. Собеседник Ж. Ж. Руссо. Предсказатель будущего. Почти за 100 лет до Жюля Верна прогнозировал пути развития техники. В 1817 году его работа «Зоономия» была внесена в католический Индекс запрещённых книг. В книге Сергея Лукьяненко «Новый дозор» Эразм Дарвин выведен как Тёмный Иной, пророк, который в 14-летнем возрасте сумел обмануть Тигра.