1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer

Шесть природоохранных организаций России выступили в защиту последних неосвоенных лесов на территории страны

altayWWF России, Гринпис России, Некоммерческое партнерство «Прозрачный мир», Коми региональный некоммерческий фонд «Серебряная тайга», Межрегиональная «Северная природоохранная коалиция» (СПОК), Кольский центр охраны дикой природы опубликовали совместный документ, в котором дали определение предмету своей заботы, сжато изложили нависшие над ним угрозы и предложили свою программу действий, главный смысл которой – переход от экстенсивной модели лесопользования к интенсивной. О том, почему появился этот документ и как представляют себе достижение цели его авторы, беседуем с координатором проектов по лесной политике WWF России Николаем Шматковым.

ИЗ ШАХТЫ НА ПОВЕРХНОСТЬ

– Давайте сразу с главного: почему так важно сохранить девственные леса?

– Начну издалека. Вам известно, кто первым выдвинул концепцию устойчивости в управлении лесами и когда это было? Ладно, не мучайтесь. Об этом ровно 300 лет назад, в 1713 году, сказал немецкий ученый Ганс Карловиц. Любопытнее всего, кем он был: не ботаником, не биологом, не занимался сохранением редких бабочек, амурских тигров. Он был чиновником, который отвечал за развитие горнорудной промышленности в Саксонии, где на шахтах работало 10 тысяч человек. Там на рудничную стойку требовалась прочная и ровная, кустами и криволесьем не обойдешься, древесина, ее надо было где-то брать. И уже тогда очень резко встал вопрос о гармонии человека и природы, поскольку экономически ценные леса в Саксонии исчерпали, грамотное лесовосстановление не велось, и возникла реальная угроза закрытия производства, от которого зависела жизнь тысяч людей и могущество Германии.

– Вы хотите сказать, причастный к извлечению руды пришел к мысли об устойчивом управлении лесами именно потому, что горнодобывающей промышленности требовалась качественная древесина?

– Ну конечно. Причем, заметьте, первым человеком, заговорившим об этом, стал высокий государственный чиновник. Как сказали бы сейчас – эффективный менеджер. К чему я это вспомнил? К тому, что за эти 300 лет, когда наука приступила к попыткам решить проблему устойчивого управления лесами, мы успели в космос полететь, но восстанавливать лесные ландшафты, которые были бы устойчивыми без вмешательства человека, так и не научились. Воспроизвести процессы, которые поддерживают лес на больших территориях, способствуют его устойчивости и сохранению естественного уровня биоразнообразия, человек, несмотря на очевидный прорыв в других науках, пока не может.

– Я так поняла: не обладая полнотой знаний, которая помогла бы эти процессы воспроизвести, мы не в силах восстановить лес как устойчивую экосистему?

– Не можем сделать этого, потому что не знаем всего комплекса сложных природных взаимосвязей. Вот одна из причин, почему нетронутые территории надо сохранить. Если попробуем припомнить даже успешные попытки восстановить леса, опыт того же немца Тюрмера, который в 1853 году приехал в Россию и начал создавать великолепные посадки по инновационной технологии смешанных и разновозрастных культур, то увидим, что это небольшие участки. А вот крупных, когда человек срубил, а потом силой своего ума вернул в первоначальное состояние и они продолжают нормально жить без его вмешательства, не найти. Лично я таких примеров не знаю.

– Зато есть примеры обратные. Чтобы убедиться в этом, от столицы далеко отъезжать не надо.

– Да-да, это очень показательно и болезненно проявляется в Московской области, и не только, в Калужской, Владимирской, Тульской – тоже. В чем состоит ошибка? Это была попытка создания лесов на больших территориях, сажали только ель, поскольку был посадочный материал и отработанные технологии, потом много лет этим практически никто не управлял. И природа начала использовать свои рычаги. Вся эволюция леса в Московском регионе показывает, что таких больших ельников исторически здесь не существовало, леса были совсем другие, и короеда не враги подбросили, он появился как необходимое звено экологической цепочки. Причем в норме таких мощных вспышек не бывает.

– А как в этом смысле живут малонарушенные леса?

– Они пребывают в балансе без участия Рослесхоза, WWF и вообще кого бы то ни было, потому что там действуют естественные механизмы, они обуславливают его сохранение на больших пространствах. Безусловно, там тоже случаются крупные пожары, вспышки вредителей, ветровалы, но нет случаев, чтобы после этого территория превращалась в нечто, заросшее кустарником. В положенный срок она покроется лесом.

В европейской части таких территорий осталось совсем немного – Двинско-Пинежский массив в Архангельской области, есть в Коми, в Карелии.

ДОРУБИТЬСЯ ДО СПИЧЕК

– Местные жители могут ходить туда за дровами?

– Конечно, это ни на что не влияет. Главное, чтобы там не велась хозяйственная деятельность в промышленных масштабах.

– А что на практике? Много лет тлеет конфликт между защитниками природы и золотодобывающей компанией, претендующей на хозяйственную деятельность в национальном парке Югыд ва в Республике Коми. Кто победил? Желтый дьявол или здравый смысл?

– Пока никто. Но желтый дьявол силен. И не только в горнодобывающей промышленности, но и в лесной. Лесопромышленники и губернаторы видят в малонарушенных лесах ресурс, который можно взять. У финнов после Второй мировой войны так и было: пока не дорубились до Лапландии, где растут только спички, не успокоились. Но нет худа без добра: осознав масштаб бедствия, они приняли интенсивную грамотную модель лесного хозяйства, которой успешно придерживаются.

Момента, когда уже ничего, кроме спичек, не остается, лучше не дожидаться. Разумные шаги должны быть предприняты раньше. Давайте оставим на минуту бабочек, тигров и прочее биоразнообразие, подумаем о грубой экономической реальности.

Рубить на малонарушенных территориях сегодня невыгодно, но очень характерно, что лесная промышленность мечтает о том, чтобы государство субсидировало строительство дорог туда. То есть предлагается на деньги налогоплательщиков провести дорогу, срубить, вывезти, а благодаря тому, что пути будут построены за наш счет, это как-то экономически оправдается. Они всегда держат в уме: туда можно залезть.

– И залезают. Я к чему клоню: когда дается отпор лесопромышленным компаниям, местное население, живущее в депрессивных районах, остается без работы. Вот недавний скандал в Карелии – ИКЕА ушла из Костомукши, объявила о переносе бизнеса в Тихвин Ленинградской области. Местные чиновники публично обвинили «зеленых» в том, что те лишили людей куска хлеба.

– Малонарушенные леса в данном случае ни при чем, там суть конфликта в другом. Речь идет о требованиях техники безопасности и о том, чтобы не трогать небольшие старовозрастные участки. Компания и эко-активисты по-разному толковали требования лесной сертификации, и сертификат компании на управление этой территорией приостановлен. Однако решение о переносе крупного производства не может быть основано на эмоциях: вы отняли сертификат, мы все сворачиваем. По всей видимости, такой шаг готовился давно и был продиктован экономическими причинами, одна из которых – удаленность сырьевых баз. Кстати, показательно, что ИКЕА собирается восстановить действие сертификата, внеся необходимые коррективы в практику лесопользования, причем даже несмотря на планы отказаться от арендной площади.

А чтобы понять, виноваты ли «зеленые» в безработице, давайте вернемся еще раз к определению малонарушенного леса и социальным аспектам, с этим связанным. Что такое МЛТ? Большой массив, куда входят лесные земли, где нет населения, нет дорог. Те, кто живет рядом, не ориентированы на лесопромышленный комплекс. Это люди, ведущие образ жизни, близкий к традиционному – рыбалка, сбор дикоросов, и наложение табу на вырубку их не задевает. Для них сохранение МЛТ, скорее, серьезное благо, чем некий экономический ущерб.

Лично мне неизвестно, где бы местного жителя обучили обращаться с харвестером и форвардером, после чего он смог купить машину и построить дом. Если возьмем любое крупное предприятие, которое ведет такие заготовки, то все-таки это вахтовый метод, поэтому если и говорить о потере рабочих мест, то это, скорее, происходит в городках, а не деревнях, которые примыкают к границам МЛТ.

– В документе, с которого мы начали, вы настаиваете на экономической бесперспективности нынешней модели лесного хозяйства.

– Пока малонарушенных лесов хватает, но они очень быстро ужимаются, особенно в европейской части страны. Все вырубится, и что тогда? У компаний нет никаких идей, что они будут делать дальше, когда доступный ресурс иссякнет. В этом смысле показательный пример – Мурманская область. Там в 70-е годы заготавливали до 6 млн. кубов в год. Сейчас – не более 50 тыс., брать уже нечего, и так будет везде, особенно на Севере, где лес растет очень медленно.

– А что стало с лесными поселками на Кольском полуострове?

– Я ждал этого вопроса! Более 100 поселков оказались брошены на произвол судьбы, когда леспромхозы ушли, а люди остались. Со временем ушли и люди. Процесс продолжается – не так давно лишен статуса населенного пункта крупный поселок Октябрьский, который был базой леспромхоза. Та же судьба ждет все лесные поселения в зоне первичного освоения, где территории выведены из оборота на сотни лет.

НЕЛЬЗЯ, ЧТОБЫ КИРДЫК СЛУЧИЛСЯ

– Давайте вспомним события трехлетней давности на Дальнем Востоке, когда случился тяжелый конфликт в связи с освоением ореховопромысловых лесов на реке Бикин производителями паркета. С одной стороны, защитники природы рука об руку с коренными малочисленными народами, с другой – работники завода. Они выходили на демонстрации с плакатами, что им нечем кормить детей. Это ли не классический конфликт интересов?

– Природоохранные организации не призывают немедленно запретить рубки в малонарушенных лесах. К сожалению, это невозможно и нереально именно из социальных соображений. Мы говорим, скрепя сердце: да, вся наша промышленность ориентирована на добычу древесины и, к сожалению, повернута топорами и пилами к МЛТ. Но мы хотим, чтобы это происходило грамотно, с использованием лучших технологий. Причем не только рубка, но и восстановление леса. Мы выдвинули требование проводить зонирование, выделение особо ценных участков, которые трогать нельзя. Площадь – 50 тыс. га – должна сохраняться.

Так что рубить можно, но очень осторожно. И у компаний, что немаловажно, должна быть стратегия выхода из МЛТ. То есть, через определенное время, лет через 10-20, лесопромышленникам следует ориентироваться не на освоение новых участков, а на ведение нормального лесного хозяйства на том месте, где они рубили.

– Что вы в данном случае подразумеваете под нормальным лесным хозяйством?

– Ландшафтом надо управлять целостно. Мы же на своих шести сотках не все распахиваем, а управляем устойчиво: где картошка, где цветы, где газон. В лесу то же самое: где-то участок огорода, а где-то природа предоставлена сама себе. Да, собственно, финны все это давно практикуют, но ведь нам нужно здесь и сейчас, никто не думает, что будет через 10 лет, елки-палки!

– Но все же социальная коллизия в отношении нетронутых лесов сохраняется.

– Конечно. Иначе мы не принимали бы громких заявлений.

– Тогда давайте обозначим, чьи интересы в данном случае конфликтуют.

– Я вижу это противостояние как конфликт между долгосрочными целями населения России, которые пытаются выразить неправительственные организации, и сиюминутными потребностями бизнеса. Причем интересы бизнеса часто выражают не только сами лесопромышленники, но и органы государственной власти, потому что им тоже нужно здесь и сейчас: рабочие места, налоговая база.

– То есть, это не конфликт между злыми НПО и бедными людьми, которых они обездолили?

– Я его так не воспринимаю. Наша миссия – достичь гармонии человека и природы, а вовсе не намерение обнести колючей проволокой все леса и поставить стражу с автоматами.

– Вы смотрите в будущее, а люди – в очень близкое настоящее. Если, например, на Бикине паркету кирдык – то жить не на что.

– Нельзя доводить до того, чтобы случился кирдык. В позиции НПО обозначены принципы, которыми надо руководствоваться. Мы говорим, что, исходя из наших социально-экономических условий, рубить можно, но грамотно, соблюдая ограничения. И при этом надо инвестировать в специалистов, которые могут вести интенсивное лесное хозяйство, вкладываясь в их обучение и инфраструктуру. Если мы хотим, чтобы через 20-30 лет был качественный хороший лес на вторичной территории, за которую экологи не станут воевать, уже сейчас там надо провести рубки ухода. На все это нужны инвестиции.

– Вы говорите о стратегии. А есть она?

– У отдельных компаний есть. А в целом – нет.

В России нет интенсивного ведения лесного хозяйства. Экспериментальные участки в Кировской и Ленинградской областях не в счет. Совершенно ясно, что доступный лесной ресурс при таких условиях очень быстро кончится. В данном случае об экологах вообще можно забыть, это чистая экономика. Понимаете, конфликты, которые мы сейчас с вами обсуждаем, во многом возникают потому, что предприятия уже сегодня на грани. Неоткуда брать, близко все вывезено. Среднее плечо вывозки у одного комбината в Коми – 240 км! Поэтому все хотят строить дороги за государственный счет. Ну построят дороги. Ну отсрочат этим кризис еще на несколько лет. А дальше что? Так что единственный нормальный путь – переход к интенсивному лесному хозяйству. Тогда и экономика не будет страдать, и природа сохранится.

Беседовала Елена СУББОТИНА
(Российские лесные вести, 21.02.2014)